ТРИ ДОЛГИХ МГНОВЕННЫХ ДВИЖЕНИЯ



Movement I. Свет


I

Опавшая листва иногда шуршит

в гаснущем уме, паутина искрится,

вздрогнув от разбившейся в бисер капли.

Едва брезжит память. Вдруг шелохнется,

встревоженная сухими рукопожатиями

кленовой листвы, поднятой вихрем.

Или безразличным воплем вороны,

обреченной на очередную зимовку.

Нагие деревья, беззащитные в своем изяществе,

сомкнули своды театра теней и полусвета:

торжественный строй танцовщиков,

застывших в броске друг к другу.


II

Последняя зима раскрывает объятия

полям, небесам, перелескам и рощам.

Духи метели облетают на ощупь

закатанные бельма пашен, лугов.

Снег скрыл звездный простор, оставив

планету без Вселенной. Такое

уединенье не под силу даже Творцу.


III

Мои собеседники, заменив зрачки

окулярами телескопов, вместо

протезов нацепив диски компа́сов,

напрасно колесят в белой мути.

Дороги эти могут привести лишь внутрь

нас самих, туда, где лист моря

подвешен под объятием Бога.

Где солнце приподнимается над тьмой.


IV

Прошли тысячелетия с тех пор, как ты

присягнула свету, в каждую букву плоти

вплела луч. И до сих пор, когда ложишься

на широкую спину быка посреди моря,

в марианских безднах воцаряется пламя

твоего сердца. И я, просвеченный дотла,

пером ключицы ползу по рельефу чернильных

глубин, выводя одну за другой строчку,

выплетая веревочную лестницу, чтобы

перебраться с одного неба на другое.


V

Что за смутный образ увлек нас на дно?

Однажды в крымских горах

на нас обрушился ливень

такой силы, что небо легло на плечи,

и мы едва устояли под хлябью. Деревья

кланялись правде, молили о пощаде.

Иногда мне кажется, что голос

от беспомощности отвердевает в жест.

А глаза превращаются в камни,

от которых не увернуться Улиссу.


VI

Одна надежда на ветер — на

пристанище голосов и голосов.

Только ветер способен наполнить страницы.

Прошлое не нужно.

Прошлое — черновик,

который не будет использован.

Будущее, если только оно будущее, —

похоже на обнаженное тело —

неба, танцовщицы, юноши, на тело

мгновения страсти, в котором капля

вечности превращается в слезу.

Ветер распахивает книгу,

мчит по страницам,

пока не находит ту, где солнце

встает над чернильным штормом,

над девятибалльным воскрешением.


VIII

Страсть исцеляется страстью.

Пишущая рука с беглостью отчаяния

нащупывает по ту сторону листа